Генерал, глядя в упор, строго по-венному, обратился ко мне, буквально отчеканивая каждую фразу:

- В вашей квартире у сына обнаружен склад пуль, которые он, не без корысти, нелегально распространял среди сверстников. Ведь это длилось не день и не два, это продолжалось месяцами. И я никогда не поверю, что вы, родители, всего этого не замечали. Я считаю, что и школа и милиция должны самым серьезнейшим образом оценить это событие. И виновники должны понести самое тяжелейшее наказание: родители - за халатность, а сын - за стрельбу из рогатки и распространение боеприпасов. Ведь именно с такого опасного возраста начинается созревание наемных убийц.

И генерал слегка улыбнулся, с таким выражением, как будто говорил: "Вы имеете полное право мне не верить, и даже мне совершенно все равно, верите ли вы или нет, но вы не имеете права мне это".

Я, сначала неохотно, но затем все более и более оживляясь начал излагать всю предысторию появления в доме автоматных и пистолетных пулек. Мое оправдание выглядело примерно, как бездарная контрольная работа по литературе весьма посредственного пятиклашки. Я взвешивал буквально каждое слово, прекрасно понимая, что Федор Константинович - человек, которому побоишься солгать; он своим насторожившимся, как бы из темноты, нацелившимся взором стрелка, следил за каждой моей попыткой уклониться от правды. В его лице чувствовалось упорство и строгости всей натуры; это был не славный седой старичок, ставший в старости кротким и обходительным, это был твердый, неумолимый человек, который никогда не согласен обманываться. К тому же свои эмоции он умел сдерживать. неприятное впечатление от моего оправдания, только как остатки тумана на ясном небе, пробежало по лицу генерала и исчезло. Он не высказал ни малейшего интереса к моему рассказу как будто не слушал, и, продолжая на ходу одеваться, два раза неожиданно прервал меня. У него был вид человека, не имеющего времени думать о впечатлении, какое он производит на других.