"Мы, реалисты..." -- начинает он всегда и смотрит при этом сверху снисходительно и глупо, и массивная нижняя челюсть его подается вперед. В такие минуты я знаю, что не-навижу его.

-- Отчего такая тоска бывает, романтик? Не знаешь? -- спрашивает Серега безразличным тоном (не очень надеется, что я заговорю с ним). Сейчас он сядет на кровати, перело-мится пополам и будет тупо смотреть в пол. Надо поговорить с ним.

-- Тоска? От глупости в основном. От недоразвитости. -- Очень хочется как-нибудь уязвить этот телеграфный столб. Нисколько он не практичный, и не холодный, и не трезвый. И тоски у него нету. Я все про него знаю.

-- Неправда, -- сказал Серега, садясь на койке и склады-ваясь пополам. -- Я заметил, глупые люди никогда не тоскуют.

-- А тебе что, очень тоскливо?

-- То есть... на белый свет смотреть тошно.

-- Значит, ты -- умница.

Пауза.

-- Двадцать копеек с меня, -- говорит Серега и смотрит на меня серыми правдивыми глазами, в которых ну ни наме-ка на какую-то холодную, расчетливую мудрость. Глаза умные, в них постоянно светится мягкий ровный свет. Мо-жет, и правда, что ему сейчас тоскливо, но зато уж и лелеет он ее, и киснет как-то подчеркнуто. Смотреть на него сейчас неприятно. Он, наверное, напрашивается на спор, и, если в спор этот ввязаться, он будет до посинения доказывать, что искусство, стихи, особенно балет -- все это никому не нужно. Кино -- ничего, кино можно оставить, а всю остальную "бодягу" надо запретить, ибо это сбивает людей с толку, "расхолаживает" их. Коммунизм строят! Рассчитывают вот этим местом (постукивание пальцем по лбу) и строят! Мне не хочется сейчас говорить Сереге, что он придумал свою тоску, не хочется спорить с ним. Хочется думать про степь и про свой роман.

-- Ох и тоска же! -- опять заныл Серега.

-- Перестань, слушай.

-- Что?

-- Ничего. Противно.

-- В твоем романе люди не тоскуют? Нет?

"Не буду спорить. Господи, дай терпения".