-- Медного, с рогами. Ноги шершавые, козлиные,-- на концах копыта. А рыльце забавное,--точно смеется; на одной ноге пляшет, пальцами прищелкивает. От старости весь позеленел, замшился. -- Что же с ним сделали?

-- Колокол отлили для новой часовни Архангела Михаила.

Мессер Чиприано едва не рассердился; -- Зачем же ты об этом раньше не сказал мне, Грилло?

-- Вы в Сиену по делам уезжали.

-- Ну, написал бы. Я бы прислал кого-нибудь. Сам приехал бы, никаких денег не пожалел бы, десять колоколов отлил бы им. Дураки! Колокол-из пляшущего Фавна,-- быть может, древнего эллинского ваятеля Скопаса...

-- Да, уж подлинно -- дураки. Только не извольте гневаться, мессер Чиприано. Они и так наказаны: с тех пор, как новый колокол повесили, два года червь в садах яблоки и вишни ест, да на оливы неурожай. И голос у колокола нехороший. -- Почему же нехороший?

-- Как вам сказать? Настоящего звука нет. Сердца христианского не радует. Так что-то болтает без толку. Дело известное: какой же из черта колокол! Не во гнев будь сказано вашей милости, мессере, священник-то, пожалуй, прав: из всей этой нечисти, что выкапывают, ничего доброго не выходит. Тут надо вести дело с осторожностью, с оглядкою. Крестом и молитвою ограждаться, ибо силен дьявол и хитер, собачий сын,-- в одно ухо влезет, в Другое вылезет! Вот хотя бы с этой мраморной рукой, что в прошлом году Дзакелло у Мельничного Холма вырыл,-- попутал нас нечистый, нажили мы с ней беды, не дай Бог,-- и вспомнить страшно. -- Расскажи-ка, Грилло, как ты нашел ее? -- Дело было осенью, накануне св. Мартина. Сели мы ужинать, и только что хозяйка поставила на стол тюрю из хлеба,-- вбегает в горницу работник, кумов племянник, его оставил, у Мельничного Холма, оливковую корчагу выворачивать,-- коноплею то место хотел засеять. "Хозяин, а, хозяин!"-лопочет Дзакелло, и лица на нем нет: весь трясется, зуб на зуб не попадает. "Господь с тобой, малый!"-"Недоброе,--говорит,--в поле творится: покойник из-под корчаги вылезает. Если не верите, пойдите, сами посмотрите". Взяли мы фонари и пошли.