Выйдя к прачечной, я вспомнил, что мне нужно позвонить в Париж. Я вспомнил об этом, потому что здесь, около прачечной, метрах в пятнадцати от нее стояла выкрашенная в карминный цвет, ячеисто-стеклянная будка таксофона. Уезжая, Том с Роуз разрешили вовсю пользоваться своим телефоном, обучили обращению с автоответчиком, какую кнопку нажать, чтобы не стерлось записанное на пленку, какую потом и еще потом... но каждый звонок - это пенс к пенсу, вот тебе и фунт, и десять, и я решил: понадобится звонить - позвоню из таксофона. А к домашнему телефону Тома и Роуз не будем и прикасаться. Надо отметить, так наше приключение приобретало даже некую дополнительную авантюрную краску: совсем одни, совсем отъединены от всего мира, только океанская гладь вокруг...
В Париж мне нужно было звонить из-за денег. Что-то не так сработало в замечательном, отлаженном подобно часам - на наш, советский взгляд финансово-банковском механизме капиталистического мира, английские банки отказались оплатить присланный мне из Франции чек - гонорар за выходящую там книгу, - и чек пришлось отослать обратно. Бирмингемский мой друг ссудил меня полной суммой причитающихся мне от издательства денег под словесное обещание издательства перевести эти деньги уже на его счет, но перед своим отъездом в отпуск никаких денег он в Бирмингеме не получил, и я теперь волновался, не окажусь ли вдруг несостоятельным должником.
- Подождите, не уходите, - попросил я жену с сыном постоять около будки. Хотелось, проведя вместе день, вместе и войти в дом - чтобы этот первый по-настоящему день самостоятельного плавания так вместе и был закончен.