Они остались снаружи, а я зашел в будку, выложил на металлическую полочку необходимые монеты и набрал номер в Париже.

- Да! Добрый вечер! - отозвалась там, на другом берегу Инглиш-ченнел, Ла-Манша, по-французски, моя редакторша. Когда-то она была москвичкой, в Москве родилась и выросла, но давно уже переменила столицу русского языка на столицу языка иного. Я назвался, и она, не дав мне сказать ни слова о том, ради чего я звонил, спросила, в середине своего вопроса будто запнувшись: Ну... вы знаете?

- О чем? - понимая по ее тону, что она сообщит мне сейчас что-то в высшей степени неприятное о моих деньгах, ответно спросил я.

- В Москве переворот. Горбачев арестован. На улицах танки. Целый день сегодня радио об этом только и говорит.

Я онемел. Я понял ее - но не поверил. То есть я и поверил, потому что она, конечно же, не могла шутить подобным, но, и поверивши, поверить все равно было невозможно.

- Не может быть, - проговорил я в конце концов соответствующее своему состоянию.

- Да нет, все так, - сказала моя собеседница. - И Рейтер передало, и "Свобода" об этом только и говорит. Горбачев под арестом, введено чрезвычайное положение, создан комитет спасения, Янаев там, Пуго, Павлов, ну, в общем, все.

Я отнес трубку от уха, открыл дверь будки и выступил из нее наружу.

- В Москве переворот, Горбачев арестован, - сказал я.

Жена с сыном говорили мне потом, что я произнес это таким голосом, что, не разобрав из-за разделявшего нас расстояния слов, они испугались уже одной этой моей интонации.

То, о чем говорили последние полгода - невсерьез, допуская такую возможность скорее лишь гипотетически, чем реально, как о чем-то подобном теме загробной жизни или существовании жизни на Марсе, - это свершилось. Чили, Аргентина, Пиночет, Югославия... но где невозможно что-то схожее, так это у нас. Мы не Латинская Америка, у нас это точно невозможно!..