Навеки свой берег родной,

В глазах у них слезы стояли,

И горек был ветер морской.

Конечно, все это дилетантизм: "покидали - стояли", "родной - морской", "пажи", "слезы", - но поскольку мы молоды, то нам приятно иногда просто погрустить.

Вскоре покинет "свой берег родной" и сама Теффи!

Случится это и с Толстым, - но как быстро, как бурно он поймет свою ошибку!

- Ну что ж, господа, - раздается голос хозяина дома, - решайте сами: сейчас чтение или после ужина?

И вот длинный стол ужина, трилистники петрушки на заливных, - и так много нас, молодых и не слишком часто сытых поэтов, пришло на ужин, что некуда деть локти... То и дело Толстой, видим мы, наклоняется к сидящей рядом юной его жене, поэтессе Наталье Крандиевской, и что-то говорит ей. Это о нас, конечно. Вот он посмотрел на меня и что-то сказал. О, если бы знать что! Безусловно, мы ему нравимся. И верно: как может не понравиться поэту и писателю, например, Багрицкий с его выражающейся во всем облике вдохновенностью, с его сверкаюшими, поистине как звезды, глазами, с его мощными высказываниями о поэзии, которые сквозь пиршественный гул все же доносятся до гостя? Как может не понравиться Адалис с ее молчанием и улыбкой какой-то странной статуи? Или Катаев с его градом острот?

Как может не понравиться Юрий Олеша, который... Вот как раз Юрий Олеша и провалился!

Я тогда написал цикл стихов на темы пушкинских произведений - с десяток вещиц, каждая из которых являлась своего рода стихотворной иллюстрацией к тому или иному произведению: одна к "Пиковой даме" (стихотворение так и называлось - "Пиковая дама", и в нем изображалось, как Герман входит в зал, где сейчас проиграет), другая - к "Каменному гостю" (как статуя командора покидает кладбище), третья - к "Моцарту и Сальери" (описывается наружность Сальери).