...в плаще крылатом,
В смешном цилиндре тень твоя!
Также в этом стихотворении есть строки, в которых автор грустит по поводу того, что не может "согреть своим дыханием"
Его хладеющие руки
На окровавленном снегу!
Впрочем, "хладеющие руки" взято из самого Пушкина: "Для берегов отчизны дальной"... Так в том-то и дело, что эти стихи были далеко не совершенными, а я, упоенный признанием товарищей и одесских критиков (один из них даже дал моему циклу выспреннее название - "Пушкинианы"), считал их совершенными! Вот Толстой и свернул голову этой цыплячьей упоенности.
Сейчас я расскажу, как это произошло, но сперва пусть ликует воспоминание о том, как восхищенно слушал Алексей Толстой стихи моих товарищей. Багрицкий прочел своего прославленного "Суворова", Валентин Катаев "Три сонета о любви...", Адалис выступила с тем, что представлялось ей подражанием древней поэзии, а на самом деле просто с превосходными стихами, отмеченными необыкновенной, даже неожиданной для начинающего поэта точностью слова; Борис Бобович - с его отточенным "Казбеком"; Зинаида Шишова, как и Катаев, тоже со стихами о любви, только более трагическими.
- Наташа, а? - слышалось из уст Толстого после каждого выступления. Здорово!
Натащу я помню с серьезностью аплодирующей.
- Амари, а?
Как все усатые люди, Амари выражал одобрение именно пощипыванием уса.
Пока Толстой общался со своими, переглядывались также и мы. "Да, да, прочитывали мы в горящих взглядах друг друга, - мы показали себя старшему брату, показали!"