Максимов ясно понял, что если поедет дальше на свидание, то обязательно попадет в аварию, и даже более конкретно, - задавит человека. Кажется, он даже представил тот проклятый перекресток в паутине треснувшего триплекса.

Он еще раз взглянул на часы и твердо решил ехать автобусом. Все правильно, трезво рассуждал Максимов, если он поедет в автобусе, то никак не сможет никого задавить, и, следовательно, не возьмет греха на свою душу и, как результат, не проснется, в качестве наказания, безнадежно больным, а будет жить долго и счастливо с Настенькой. Да пусть даже это все сон, ну и что? Здесь у него любовь, здесь у него счастливая долгая жизнь, и если не совершать опрометчивых поступков, а жить разумно, как он уже и сделал, исправив дверцу автомобиля, и пользоваться общественным транспортом в опасное время суток, то еще неизвестно, проснется ли он вообще? Эта идея ему очень понравилась, и он ее даже сформулировал: из всех снов мы называем реальностью тот, от которого никогда не просыпаемся. И, втискиваясь в только что подъехавший автобус, он еще и еще раз повторил понравившееся ему утверждение.

Да все наши беды проистекают от безалаберности и спешки, филосовствовал Максимов, разглядывая проплывающие мимо московские кварталы, охваченные осенней лихорадочной красотой. Вот природа, в ней все закономерно и последовательно, за летом всегда наступает осень, а там, не успеешь оглянуться, опять весна и лето... и все вечно, нескочаемо повторяется. Главное, не перескакивать через этапы, соблюдать чувство меры и не ездить на красный свет.

Он оглянулся вокруг. Плотно зажатый пассажирами, он мог только вертеть головой. Такие разные усталые московские лица. Ни одного знакомого, а ведь будь все это сон, наверняка, автобус должен буквально кишеть знакомыми, соседями и родственниками... Вокруг же совсем чужие люди. Впрочем, вон тот гражданин в синем поношеном берете, стоящий к нему спиной... Что-то знакомое проглядывало в осанке и наклоне головы, и в этом берете каких давно уже и не носят, а носили раньше, еще в шестедесятые. Какая-то мелкая, но характерная деталь.