А была осень, стоял сентябрь, и был час пик, а час пик осенью особый. Осторожные владельцы автотранспорта еще не встали на прикол, дачники и отдыхающие, наоборот, уже вернулись в город, и на улицах Москвы царило вавилонское столпотворение. Ну-да в чем-чем, а в автомобильном вождении Максимов знал толк. Прирабатывая на извозе в последние годы, он досконально изучил все хитросплетения столичных улиц и гнал теперь переулками и дворами, умело обходя автомобильные заторы.

Москва светилась кленовыми кронами, и хотелось любить и дышать и бродить, бродить, прикасаясь к любимому человеку...

* * *

Все-таки он попал в пробку на пересечении Ленинского и Университетского и, потеряв десять незапланированных минут, разнервничался от мысли, что Настя будет за него волноваться. Господи! Вот ведь растяпа?! Опоздать на последнее свидание c невестой. Эта мысль обожгла его горячей волной где то в груди как раз в тот момент, когда он подполз к перекрестку, и зажегся желтый свет.

- Ну нет! - в сердцах крикнул Максимов и до упора прижал педаль газа, вылетая под красный свет на выскочившего из-за автобуса пешехода.

Последние две третьих секунды, когда уже столкновение стало неизбежным, показались Максимову длинее всей его жизни.

Когда жигуленок совсем остановился, сквозь мелкую паутину треснувшего от удара триплекса, люди снаружи могли увидеть человека, уронившего голову на руль. Но Максимов был жив, а вот человек, лежащий поперек пешеходной зебры, кажется, был мертв. Сначало пешехода подбросило ударом бампера на капот, где и сейчас лежал слетевший синий берет, потом ударило об стекло и направило головой вниз на асфальт.

Первое, о чем вспомнил Максимов, - это был праздничный торт. Как же его там, бисквитного, перевернуло. Он вдруг ясно увидел кулинарное месиво, и эта картина больно ранила его своей бесформенностью.