И Леня-то подошел сразу же ко мне, буквально на второй день, когда нас уже вывели - как бы туда, на работу, готовить концерты. И Леня ко мне подошел и говорит: "Мне понравилось, как вы читали..." Ну там что-то, какое-то замечание сделал. А я так это, ему говорю, так легкомысленно говорю: "Я пишу еще стихи". Он говорит: "Вы мне можете принести?" Я говорю: "Конечно!" Думаю: что он там, на Колыме знает? Я откуда знала, кто он? Ну, он был человек-то, конечно, неизмеримо большего образования и культуры, чем я. Он в литературном институте учился, он вместе с Луговским был, всё; переводчик, всё. Языки знал. Ну и вот, мы с ним общались... И у нас возникла любовь... Ну, как возникла? Он просто сразу на меня опрокинул, что он меня любит. Ну, любит - и пусть любит. Ну и я как-то это... тоже вроде бы это... откликнулась. Но такой как бы это связи... вот такой, близкой, у нас не возникло - потому что ну, не могли мы в тех условиях где-то по закоулкам прятаться! Вот, единственное: если вот там... ну вот, поцелует он, или прикоснется... А обычно в лагере же все так делается просто. Там... Есть там библиотека. У меня даже фотография есть из той библиотеки. Ей руководят тоже

заключенные, они пускают пару на час, на два... И вот перед тем, как нам расставаться (а он меня записал на левый берег)... Кстати, вот что судьба! Так как он был писарем в санчасти, он, значит, там записывал, составлял списки больных - и там на левом берегу вроде бы зона вот эта была... как... ну, типа, курортная... не курортная, но больных туда заби... И он меня туда записал. Вот, мол, поедешь там - и чтоб тебе лучше было. Будем переписываться. А я взяла и во время выступления... Уже весна, уже этапы начались,- прочла  вместо "Рубль и доллар", или Долматовского или кого-то... Там рубль изображался здоровяком, а доллар маленький, тщедушный такой...