Надо сказать, поначалу это у них получалось. Плик и Игрек убедили себя в том, что под снежной белизной полярки, крапчатыми перьями пятнистой совы или серебристым оперением бородатой неясыти дочурка все равно остается их маленькой Луттой. Тем не менее Плику было нелегко справиться с разочарованием, постигшим его в ту ночь, когда он принес своей малютке сочную мышку для торжественной церемонии Первой косточки, а маленькая Лутта многократно изменила свой облик во время ритуала. Начала она свои превращения с облика виргинского филина, затем оделась в черные перья хагсмары. Плик и Игрек громко восторгались талантами дочурки, видя в них знак дочерней признательности Лутты.

— Какое уважение к родителям! — растроганно пробормотала Игрек.

И все бы хорошо, если бы на этом сюрпризы закончились. Но в следующий миг почтительная малютка стала сычиком-эльфом, причем уменьшилась до таких размеров, что с трудом смогла протолкнуть в пищевод проглоченную мышку.

— Великий Глаукс, зачем она это делает? — охнул Плик. Лутта молча уставилась на него, потом моргнула.

— Почему ты называешь меня «она», папочка? Разве я не Лутта?

Плик ничего не ответил.

— Мамочка, почему он назвал меня — «она»? Я ведь ваш птенчик! Почему вы смотрите на меня так, будто не узнаете?

— Ах, дорогая… Просто порой нам бывает нелегко привыкнуть, — пролепетала Игрек, зачарованно глядя, как крошечный сычик-эльф раздувается до размеров сипухи. Заглянув в черные блестящие глазки своей феноменальной дочки, она дрожащим голосом спросила: — Это ведь ты, правда?

Сидевшая в дальнем углу пещеры Крит лишь хитро прищурилась.

Время шло, и Плик с Игрек все больше и больше сомневались в своей любви к Лутте. Каждую ночь, вылетая на охоту, они подолгу обсуждали свою странную дочку.