На попытку пообщаться швед отреагировал со всей культурностью западноевропейца, в которой русскому соореинтироваться также трудно, как в шведских фиордах. Что за этой необременительной улыбкой? Доброжелательность или презрение к дикарю? Понравилось, однако, что знакомясь, он смело припомнил имя неудачливого короля Карла Двенадцатого, не отворачивая глаз и открыто улыбаясь.

Есть подозрение, что европейцы относятся к истории не так, как русские. Для них события давно минувших дней имеют музейное значение. Для русских - это всегда переживание.

Убогий мой запас английского был выпит до дна с той же скоростью, с какой на похмельное утро опустошается стакан пива.

Оставалось приспособиться к этому вынужденному существованию вдвоем в замкнутом молчаливом пространстве, сохраняя атмосферу вежливости при помощи касательных полуулыбок и передачи чистых мыслей на расстоянии.

Фирменный поезд Москва-Хельсинки отстукивал километры, приближаясь к российско-финской границе.

Я ехал в Россию. В Москву. К друзьям.

"И носило меня, как осенний листок, я менял имена, я менял города..."

Тоненькие прожилки нервов, хрупкие узелочки завибрировали, словно кто-то протянул от них проводок и всунул в электрическую сеть.

Еще до отъезда решил - алкоголь в этой моей поездке должен занять скромненькое (полулегальное) положеньице где-то на отшибе, на завалящей околице. Ведь предстояло совершить переход из виртуального мира в реальный. Выдумка, воображение, фантазия и подлинное... Какое сомнительное сочетание! А вдруг... Решительно - алкоголь теперь не к месту.

И я двинул в вагон-ресторан. Сто грамм водки сбросили напряжение и помогли перепорхнуть границу вместе со всеми таможенными заморочками, сумев даже создать иллюзию душевного комфорта.

В Выборге выскочил на перрон, огляделся и шмыгнул в привокзальный буфет. Четверка парней за стойкой могла бы послужить художнику сюжетом для написания картины - "Бандиты во время отдыха".