Абозову на этот раз удалось избежать ареста. Зато пострадал отчасти Грибунин, уведенный в участок для выяснения личности, хотя его знали в лицо и пристав, и охранники, да и вообще каждая собака в Москве. Дядя Григорий до утра возмущался нелепым обыском, отсутствием элементарной неприкосновенности личности и даже впал в некоторое отчаяние.

После всех волнений, утром, когда в мокрой листве засуетились воробьи и туманная синева, еще покрывавшая город, приняла первые дымы, Маша заснула, одетая, на диванчике. Разбудила ее мать. Вошла с папироской, потрясла за коленку и заговорила:

- Что это? Романтизм, милая моя? Или какие-то новые штуки? Ты прячешь по подвалам беглых, извини меня...

В ужасе выбежала Маша из комнаты. В столовой у нее подкосились ноги: за столом пил кофе Абозов, в том же сереньком пальтишке, намазывал масло на хлеб, а напротив него сидел дядя Григорий с желтым, испуганным лицом и поднятыми бровями.

- Сам я не убивал, но несколько взрывов подготовил; бомбы недурно делаю, - говорил Абозов, пережевывая булочку, - хотя я считаюсь не из важных работников, Григорий Григорьевич. Дисциплину очень не люблю и плохой конспиратор. Но зато мастер с каторги бегать, - это уже в третий раз.

Увидев Машу, он сразу проглотил булочку, поднялся навстречу, и глаза его засмеялись.

- Не сердитесь на меня, есть очень захотелось, я и вылез, - сказал он и крепко пожал ей руку.

- Подумай, Маша: Егор, а! Бомбист! - воскликнул дядя Григорий, подняв растопыренные пальцы. - Сидит и ужасы рассказывает. Полтора месяца шел пешком по тайге. Черт знает что такое! С первого курса университета прямо на Чукотский нос! Как! Цвет России скармливать комарам! Я больше не хочу и не могу молчать...

Дядя Григорий дал волю негодованию. Попало и царю, и режиму, и отдельному корпусу жандармов, и даже Думе, которая, "в конце концов, господа, ей-богу же, только грызет семечки".

- Однако что вы, Егор, намерены делать? - спросил дядя уже охрипшим голосом. - Мой дом - к вашим услугам, но, голубчик...