Поздоровалась дебелая старуха в красной кофте - уборщица Осипиха.

- Товарищ Сорокина, - сказала она, - я извиняюсь: какая чудная погода.

Голубые и зеленые пространства между облаками бледнели.

На гвозде была чужая шапка и правозаступникова палка с монограммами.

Самовар шумел. На скатерти краснел отсвет от вазочки с вареньем.

- Религия - единственное, что нам осталось, - задушевно говорила мать. - Пахомова - кривляка, но она - религиозная, и ей прощаешь.

И, держа на полдороге к губам чашку, значительно глядела на отца.

Он дунул носом.

Правозаступник принялся рассказывать таинственный случай. В тени на письменном столе показывал зубы череп.

Фонари горели под деревьями. Музыканты на эстраде подбоченивались, покуривали и глазели.

Заиграл вальс. Притопывая, кавалеры чинно танцевали с кавалерами. Расходясь, раскланивались и жали руки.

Сорокина ждала в потемках за скамейками.

Вот он. Шапка на затылке, тоненький...

Если бы она его остановила:

- Ваня, может быть, все объяснилось бы: он перепутал, думал, что не в пять, а в шесть.

- Не забираться же с пяти, раз - в шесть.

Она взяла бы его за руку. Он ее повел бы:

- Мы поедем в лодке. У меня есть лодка "Сун-Ят-Сен".

3

Мать вышла запереть. В сандалиях, она стояла низенькая, и ее наколка была видна сверху, как на блюдечке.

Старуха Грызлова прогуливалась - в пелерине. Нагибалась и рассматривала листья на земле.

- Шершавым кверху, - примечала она, - к урожаю.

В открытое окно Сорокина увидела затылок ее внучки. Она сидела за роялем и играла вальс "Диана".

Правозаступник Иванов, опершись на окно, стоял снаружи. Покачивая головой, он пел с чувством:

Дэ ин юс вокандо.

Дэ акционэ данда.

И его чванное лицо было мечтательно: приходила в голову Италия, вспоминался университет.