Развевались паутины. Под бурыми деревьями белелась церковь с синими углами.

- Мама, - кляузничала девчонка за забором. - Манька поросенка то розгами, то - пугает.

Библиотекарша смотрела на входящих и угадывала:

- "Джимми Хиггинс"?

По улице Вождей слонялись кавалеры в наглаженных штанах и девицы в кожаных шляпах.

- В Америке рекламы пишутся на облаках...- Мечтали.

В сквере подкатилась Осипиха с георгиной на груди и старалась разжалобить:

- Говорят, я гуляка, - горевала она, - а я и дорог не знаю.

- В первую декаду - иссушающие ядра, - предложил газету зеленоватый старичок, - во вторую - обложные дожди.

Подсела Мильонщикова:

- Пройдемся в поле.

Голубенькое небо блекло. Тоненькие птички пролетали над землей.

- Помните, - оглянулась и понизила голос Мильонщикова, - однажды весной мы обратили внимание...

Молчали. В городе светлелись под непогасшим небом фонари.

Расстались не скоро.

- Эти звезды, - показала Сорокина, - называются Сэптэнтрионэс...

Отец, приподняв брови, думал над пасьянсом. Мать порола ватерпруф. Сорокина раскрыла книгу из библиотеки.

Тикали часы. Били. Тикали.

Собака за окном лаяла по-зимнему.

"Дориан, Дориан", - там и сям было напечатано в книге:

- "Дориан, Дориан".

1925

СИДЕЛКА

Под деревьями лежали листья.

Таяла луна.

Маленькие толпы с флагами спускались к главной улице. На лугах за речкой блестел лед, шныряли черные фигурки на коньках.

- Здорoво, - трогал шапку Мухин. Улыбаясь, бежал вниз. Выше колен болело от футбола.

Толкались перед дворцом труда. Товарищ Окунь, культработница, стояла на балконе со своим секретарем Володькой Граковым.

- Вольдемар - мое неравнодушие, - говорила Катя Башмакова и смотрела Мухину в глаза...

Наконец отправились. Играла музыка. На кумаче блестела позолота. Над белыми домами канцелярий небо было синее.