Здесь кстати сказать о соблазне, который я прошел, когда мне предлагали издать повесть целиком на Западе. Но до меня уже (опыт "Живой воды") дошло, что издают нас не как писателей, а как обличителей соцсистемы. Разве не верно? Вот демократы захватили власть в России (слава Богу, не Россию), и кому стали нужны Белов и Распутин, Шукшин и Абрамов? тут же перестали переводить. По-моему, даже и Астафьев никому не нужен, ну, может быть, там, где пишет матом да кроет коммуняк.

Вообще, я был для Запада нужной тогда фигурой: член партии, пишет правду о России, а его книги рассыпают, его запрещают. Но диссидентство для меня всегда было неприемлемо. Зная многих из них (Бог им судья), я видел, что за "страдания" в России они принимают проживание в хрущевской пятиэтажке, что у них нет машины, дачи и т. д. Писали они под Запад... но что мы о них. Сейчас им еще хуже, чем нам. У нас осталась родина, у них ничего. Хотя и жилищные условия сменили. И какое может быть инакомыслие в нормальном человеке, должно быть одинакомыслие. И говорить надо -- что на кухне, что с трибуны -- то, что думаешь. Иначе фальшь и раздвоение, которое непременно скажется на письме.

В общем, с публикацией "Сорокового дня" получилась одна горечь.

С одной стороны, "Немецкая волна" и "Голос Америки" цитируют, собратья хлопают по плечу, с другой стороны, обсуждают, осуждают, выкидывают окончательно из всех изданий. У меня вообще почти ничего не проходило в журналах, появлялся на люди через книги. А книга первая вышла очень поздно, в 74-м, вторая в 77-м, третья в 81-м, далее по тексту.

С. П. Залыгин, стараясь помочь, выбил целую полосу в "Литературке", организовал обсуждение повестей "Живая вода" и "Сороковой день". Позвали людей с производства, полосу назвали "Вода живая и мертвая", но потом название все же заменили. Перед этим я встретил Селезнева, он сказал: "Времена меняются, сейчас бы мы повесть целиком напечатали". На обсуждении я сказал, сказал искренне, что поторопился печатать "Сороковой день".