Старые жрецы с ними покуда еще воюют, но позиции свои потихоньку сдают. И сдадут. Им ведь главное - что? Главное, чтоб самим остаться с гордо поднятой головой, а солдатиков вроде тебя они давно уже не считают. Так ты, мил человек, пока не опоздал, ступай к здоровым ребятам. Советую. Они тебе место непременно отыщут. Если, конечно, правила их игры поймешь... в чем сильно сомневаюсь.

Но продолжим наши мемуары... Когда тот редактор (теперь большой человек в Москве) мне все это популярно объяснил, я не сразу врубился. Обиделся, надулся, как индюк. Подонком его назвал. Вылечило меня другое... Написал я рассказик, в котором изобразил своего приятеля, а в конце - для эффекта заставил его умереть. Проходит месяц, а приятель и вправду помер. Написал что-то о ревности, а жена моя - бац! - рога мне наставила. Чуть не в тот же день, когда я над законченной вещью слезами обливался. А как не наставить, когда через буквы эти чертовы я совсем почти мужиком быть перестал? И вспомнил я тогда, что лежит у меня в загашнике одна штука... слишком, понимаешь, личная, слишком уж откровенная. Первый опыт моего пера, хе-хе! Я и забыл о ней совсем, а тут вспомнил, достал с антресолей, читаю... И волосы на голове дыбом! В той штучке герой от страшной болезни гибнет. В сознании и, так сказать, исповедуясь сам перед собой. Это я, начитавшись толстовского "Ивана Ильича", сделал.

Кинулся я в больницу, сдал все анализы. Прихожу, а врачиха и говорит: вы только не волнуйтесь пока. Надо еще раз провериться, в Москве. Сама в сторону грустно смотрит. А чего это вы, говорит, так похудели?

Что со мной было, рассказывать не хочу. Коротко: три месяца я из этой истории выбирался, пока ошибка не подтвердилась. И такого я тогда насмотрелся, что описать нельзя. Потом взял рассказик и с наслаждением сжег. Говорят, что рукописи - ха-ха! - не горят. Горят, горят. Только очень плохо. Столько от них дыма и вони, кошмар!