- Вот вы теперь смотрите на меня, - продолжал он, поправив свой колпак, - и, вероятно, самих себя спрашиваете: как же это я не заметил его сегодня? Я вам скажу, отчего вы меня не заметили, - оттого, что я не возвышаю голоса; оттого, что я прячусь за других, стою за дверьми, ни с кем не разговариваю; оттого, что м дворецкий с подносом, проходя мимо меня, заранее возвышает свой локоть в уровень моей груди... А отчего все это происходит? От двух причин: во-первых, я беден, а во-вторых, я смирился... Скажите правду, ведь вы меня не заметили?

- Я действительно не имел удовольствия...

- Ну да, ну да, - перебил он меня, - я это знал. Он приподнялся и скрестил руки; длинная тень его колпака перегнулась со стены на потолок.

- А признайтесь-ка, - прибавил он, вдруг взглянув на меня сбоку, - я должен вам казаться большим чудаком, как говорится, оригиналом, или, может быть, пожалуй, еще чем-нибудь похуже: может быть, вы думаете, что я прикидываюсь чудаком?

- Я вам опять-таки должен повторить, что я вас не знаю...

Он на мгновение потупился.

- Почему я с вами, вовсе мне незнакомым человеком, так неожиданно разговорился - господь, господь один ведает! (Он вздохнул.) Не вследствие же родства наших душ! И вы, и я, мы оба порядочные люди, то есть эгоисты: ни вам до меня, ни мне до вас нет ни малейшего дела; не так ли? Но нам обоим не спится... Отчего ж не поболтать? Я же в ударе, а это со мной редко случается. Я, видите ли, робок, и робок не в ту силу, что я провинциал, нечиновный, бедняк, а в ту силу, что я страшно самолюбивый человек. Но иногда, под влиянием благодатных обстоятельств, случайностей, которых я, впрочем, ни определить, ни предвидеть не в сою стоянии, робость моя исчезает совершенно, как вот теперь, например. Теперь поставьте меня лицом к липу хоть с самим Далай-Ламой, - я и у него табачку попрошу понюхать. Но, может быть, вам спать хочется?

- Напротив, - поспешно возразил я, - мне очень приятно с вами разговаривать.