Сладкий помещик так и покатился.

- Ведь вишь смеется, - продолжал Лупихин, злобно глядя на колыхающийся живот Кирилы Селифаныча. - И отчего ему не смеяться? - прибавил он, обращаясь ко мне, - сыт, здоров, детей нет, мужики не заложены - он же их лечит - жена с придурью. (Кирила Селифаныч немножко отвернулся в сторону, будто не расслыхал, и все продолжал хохотать.) Смеюсь же я, а у меня жена с землемером убежала. (Он оскалился.) А вы этого не знали? Как же! Так-таки взяла да и убежала в письмо мне оставила: любезный, дескать, Петр Петрович, извини; увлеченная страстью, удаляюсь с другом моею сердца... А землемер только тем и взял, что не стриг ногтей да панталоны носил в обтяжку. Вы удивляетесь? Вот, дескать, откровенный человек... И, боже мой! наш брат-степняк так правду-матку и режет. Однако отойдемте-ка в сторону... Что нам подле будущего судьи стоять-то...

Он взял меня под руку, и мы отошли к окну.

- Я слыву здесь за остряка, - сказал он мне в течение разговора, - вы этому не верьте. Я просто озлобленный человек и ругаюсь вслух: оттого я так и развязен. И зачем мне церемониться, в самом деле? Я ничье мнение в грош не ставлю и ничего не добиваюсь; я зол - что ж такое? Злому человеку, по крайней мере, ума не нужно. А как оно освежительно, вы не поверите... Ну вот, например, ну вот посмотрите на нашего хозяина! Ну из чего он бегает, помилуйте, то и дело на часы смотрит, улыбается, потеет, важный вид принимает, нас с голоду морит? Эка невидаль - сановное лицо! Вот, вот, опять побежал - заковылял даже, посмотрите. И Лупихин визгливо засмеялся.

- Одна беда, барынь нету, - продолжал он с глубоким вздохом, - холостой обед, - а то вот где нашему брату пожива. Посмотрите, посмотрите, воскликнул он вдруг, - идет князь Козельский - вон этот высокий мужчина с бородой, в желтых перчатках. Сейчас видно, что за границей побывал...