Вот этот-то Войницын присоседился ко мне. Мы с ним говорили о Москве, об охоте.

- Не хотите ли, - шепнул он мне вдруг, - я познакомлю вас с первым здешним остряком?

- Сделайте одолжение.

Войницын подвел меня к человеку маленького роста, с высоким хохлом и усами, в коричневом фраке и пестром галстуке. Его желчные, подвижные черты действительно дышали умом и злостью. Беглая, едкая улыбка беспрестанно кривила его губы; черные, прищуренные глазки дерзко выглядывали из-под неровных ресниц. Подле него стоял помещик, широкий, мягкий, сладкий настоящий Сахар-Медович - и кривой. Он заранее смеялся остротам маленького человека и словно таял от удовольствия. Войницын представил меня остряку, которого звали Петром Петровичем Лупихиным. Мы познакомились, обменялись первыми приветствиями.

- А позвольте представить вам моего лучшего приятеля, - заговорил вдруг Лупихин резким голосом, схватив сладкого помещика за руку. - Да не упирайтесь же, Кирила Селифаныч, - прибавил он, - вас не укусят. Вот-с, продолжал он, между тем как смущенный Кирила Селифаныч так неловко раскланивался, как будто у него отваливался живот, - вот-с, рекомендую-с, превосходный дворянин. Пользовался отличным здоровьем до пятидесятилетнего возраста, да вдруг вздумал лечить себе глаза, вследствие чего и окривел. С тех пор лечит своих крестьян с таковым же успехом... Ну а они, разумеется, с таковою же преданностию...

- Ведь этакой, - пробормотал Кирила Селифаныч и засмеялся.

- Договаривайте, друг мой, эх, договаривайте, - подхватил Лупихин. Ведь вас, чего доброго, в судьи могут избрать, и изберут, посмотрите. Ну, за вас, конечно, будут думать заседатели, положим; да ведь надобно ж на всякий случай хоть чужую-то мысль уметь выговорить. Неравно заедет губернатор спросит: отчего судья заикается? Ну, положим, скажут: паралич приключился; так бросьте ему, скажет, кровь. А оно в вашем положении, согласитесь сами, неприлично.