Азад несколько раз сыграл эту проклятую песню, каждый раз останавливаясь на одном и том же месте, и наконец взбе-шенный дядя Сабир ударил его по лицу.
Когда я уходил, у Азада из губы сочилась кровь, но он про-должал играть...
На следующий день Азад не явился в школу. Вечером он пришел к нам. Тогда еще у нас в квартире не было газа, я сидел перед пылающей печкой и подкладывал в топку поленья. Я очень любил в детстве сидеть перед печкой. Пришел Азад и молча сел рядом. Он тоже начал что-то подкладывать в огонь. Я вдруг с изумлением обнаружил, что это обрывки нот.
- С ума сошел? Тебя же отец убьет.
- Пусть только попробует!
И вдруг Азад заплакал. В первый раз я видел его плачущим. Оказывается, сегодня к ним приходила Сима Акимовна и при-несла с собой последнюю страницу нот вчерашней песенки, она ее по рассеянности захватила с собой. А дядя Сабир совершенно зря отлупил Азада и заставил до часу ночи играть одно и то же,
-Я ему ноты показываю, говорю: "Я же тебя не обманы-ваю, я правильно играю". А он мне говорит: "Из тебя порядоч-ного человека не выйдет". И бьет по губам.
Мы сидели перед большой, во всю стену, голландской печью и жгли ноты.
В столовой после полумрака детской мне пришлось зажму-риться. Отец внимательно слушал приемник. Это был громозд-кий желтый ящик с крохотным светящимся окошечком посреди-не. Отец утверждал, что этот приемник может поймать любую станцию, с хрипом и треском, но любую. Несмотря на все уговоры мамы, он не соглашался поменять его на какую-нибудь но-вую марку.
Он не повернул головы.
- Иди к отцу Азада и передай, я просил его зайти, по доро-ге напомнишь дяде Шакро, что я его жду не в шесть, а в семь.
Дядя Шакро, - это старый парикмахер, он приходил стричь и брить на дому всех мужчин и детей нашего квартала.