Ложь! Дядя Гриша, милый, ну зачем же ложь-то? Ведь ты же мужик, крестьянин, труженик, ну зачем же ложь-то? -- Генка по-чувствовал, что к глазам его подступают слезы. Но это не остановило его, а даже как-то придало силы и совсем рас-ковало на желанную, злую правду, на святую правду, на большую правду. Даже дядя Гриша оторопел и слушал. Ред-костное вырывалось из груди Генкиной -- нечто дорогое, свободное, наболевшее. -- Как же жить-то, люди?! -- Ген-ка скривился, заплакал... Но он не злился на слезы, они только мешали ему, он их торопливо смахивал ладошкой. -- Как же нам жить-то?! Когда -раз, и соврал, ничего не сто-ит! А? -- Генка встал, потому что сидеть стало тесно, душ-но. -- Ты меня упрекаешь... все упрекают: зачем институт бросил? Не хочу врать! Раз я не чувствую, что мне это поза-рез нужно, что же я буду притворяться-то? Мне без дипло-ма тоже интересно жить. Но почему же... Эх! Взял, выдумал: верю. В кого?! За-че-ем? Всю жизнь под конец опозорил враньем... Да зачем тебе это надо-то? Убей, не пойму: зачем? И почему... Да взял вон топор в руки -- и под Быстрянский мост: грабить. Лучше ведь. Безгрешнее. Ты в бога поверил, го-воришь... А что ты с ним сделал! В горшок его глиняный пре-вратил -- щей сварить. Ни себя не пощадил, ни... Вот си-дишь, хлопаешь глазами -- как про тебя думать? Как про всех про нас думать? Врать умеем. Легко умеем врать. Я же уважать тебя не могу, понимаешь? Ува-жать. Не могу -- с ду-ши воротит. А вся твоя жизнь достойна уважения, а... Тьфу! Да кого же мне тогда уважать-то?! -- Генка устал. Обессилел. Сел. -- Взять и под занавес все испортить. "Мы -- под на-блюдением", "каждый наш поступок..." Ведь ты же совсем не думаешь про это про все, ты же чужие слова молотишь. Я же думал, ты не способен на ложь -вообще, зачем это мужику? Мало на свете притворных людей? Куда же мне те-перь идти прикажете? К кому? Бесстыдники, вот так и дае-те пример... Ведь так же все рухнуть может! Все -- в подпол вон, одна капуста и останется. На закусь. Выпьем, раб бо-жий, -- Генка налил в стаканы, качнул устало головой. -- И ведь нашел же в душе такую способность! Наше-ол. Все ду-мают, ее там нет, а она есть. Раз -- и вот она: хоть стой, хоть падай.