Дядя Гриша, все еще не веря, что Генка не просто дура-чится, опасливо отпил только половину налитого, чтоб по-том, при худом исходе этой беседушки, не было разгово-ров, что они вместе сидели тут и пили водку.

-- Ты хоть не в секте какой-нибудь? -- спросил Генка, стараясь, чтоб тон его был как можно более дружелюбный. -- А то по ошибке, может, затесался куда-нибудь... Нет? Христос же везде -- Христос, бог, но по-разному по-нимают, как в него верить. Ты православной веры-то? Или ты не знаешь?

Дядя Гриша собрал на скатерти пальцы в кулак и потя-нул кулак к себе...

-- Ишо, поганец такой, выговоришь эти слова, я тебя за столом прямо пристукну, -- это было серьезно. Это было, пожалуй, страшно: лицо дяди Гриши, обветренное, посе-рело, и щетина на щеках стала совсем белой. -Твоими ус-тами дерьмо жрать, а ты такие слова...

Генка испугался, но еще больше оскорбился, и злость тоже взяла. Он теперь отчетливо знал: правда его, а ложь, лохматая, бессовестная, поднялась и рычит. И вот -- быва-ли мгновения, когда Генка с радостным изумлением убеж-дался, что плохо знает себя (он про себя думал, что безна-дежно трусоват), -- вот он, проглотив испуг, спокойно, смело посмотрел в глаза крайне обозленного человека. По-смотрел и крепко, и насмешливо сказал:

-- Раб божий... да ты прямо как с цепи сорвался. Чего ты? Господь с тобой, батюшка, опомнись. Что я такого сказал? Сказал, что бывают случаи, когда баптисты, например, сбивают с толку... У них -- тоже Христос, -- и слова Генкины наливались покоем, силой. Он чувствовал, как он убеди-телен и правдив. И смелел больше, и пошел добирать всю правду, до дна. -- Но ведь нет же ни баптизма, ни нормаль-ного христианства -- это же ложь, у тебя-то.