-- Горько, горько, -- говорил Генка, сплевывая сукрови-цу. -- Ах, как горько!.. Речь идет о Руси! А этот... деляга, притворяться пошел. Фраер. Душу пошел насиловать... уважения захотел... Врать начал! Если я паясничаю на доро-гах, -- Генка постучал себе с силой в грудь, сверкнул мок-рыми глазами, -- то я знаю, что за мной -- Русь: я не пропа-ду, я еще буду человеком. Мне есть к кому прийти! -- Генка закричал, как на базаре, как на жадную, бессовестную тор-говку закричал, когда вокруг уже собрались люди и уже все равно и не стыдно кричать. -- Мы же так опрокинемся!..

-- Я те опрокинусь, -- гудел негромко, с дрожью в голо-се дядя Гриша, все вытирая окровавленный рот. -- Я тя са-мого опрокину -- башкой лохматой в помойное ведро вон. Шшенок.

Нюра налила в рукомойник воды, подвела сперва отца, вымыла ему лицо, приговаривая в том духе, что -- бесстыд-ники, как дети малые, честное слово... Сцепи-и-лись. Чего не поделили?

-- Россию! -- высокопарно заявил Генка.

-- Я вот те счас покажу Россию! -- повысила голос и Ню-ра. -- Трепач... На старика-то -- с кулаками? Э-зх! А говоришь, книжки умные читаешь. Где же это написано, чтоб... Я вот не погляжу счас, что я баба, надаю по загривку-то, бу-дешь знать.

-- От тебя приму. Ты духовно чистый человек... Ты не врешь.

-- А я што тебе?! -- пошел дядя Гриша к Генке с мокрым лицом, но Нюра легко развернула его и сунула опять под ру-комойник.

Потом дядя Гриша вытирался, а Генка мылся до пояса над шайкой, Нюра поливала ему из ковша. Потом она дала им свежие рубахи из сундука и из сундука же достала бутыл-ку перцовки.

-- От простуды берегла... но уж нате. И не коситесь друг на друга. Вот же глупые-то! Сказать кому, не поверят. Сце-пились. Ты, Геночка, не зачитался случаем? Шибко уж язы-кастый да кулакастый стал. Смотри, а то, бывает, до дури зачитываются -- с ума сходят. Давайте, и я с вами пригублю маленько. Миритесь.