-- Корова, -- задумчиво сказал Генка. Непонятно, к че-му он это сказал.

Дядя Гриша все смотрел, как Нюра сняла с колышка вы-жаренный знойным июльским солнышком подойник, лов-ким коротким движением подобрала край юбки у сгиба ко-лен сзади, села доить. В дно подойника звонко ударили первые, невидимые отсюда струйки молока. И Генка мыс-ленно, как въявь, увидел, как бьют в дно теплые стреми-тельные стрелки, как пузырится на дне, а новые струйки попадают в пузырьки, они лопаются, и белые капельки-брызги летят невысоко и обильно и стекают по бокам ведра тонюсенькими ручейками. И скоро там все вспенится, и струйки уже не будут звенеть, а будут втыкаться в белую шапку с мягким, ласковым, сдобным каким-то звуком. Сильная Нюра чуть покачивалась сидя -- вправо-влево, вправо-влево -- в такт, как двигались руки, и под белой кофточкой с цветочками шевелились ее широкие лопатки.

-- Корова... -- еще раз в раздумье сказал Генка. -- Этой ночью напишу стихи. Если не затуманю голову. Давай по ма-ленькой?

-- Хватит, -- сказал дядя Гриша. -- Не хочу больше.

-- Ну и я не буду, -- решил Генка и отодвинул перцовку подальше от себя. -- Лучше стихи напишу. Про корову.