Пропади ты пропадом!

Ну-ка, снова,

В три креста!

Кони-лошади!..

Генка откашлялся, отплевался и сообщил: -- "Навязчивый сон" называется!

Генку уволили.

Дома, в своей деревне, Генка появлялся обычно на ко-роткое время -отдышаться, поправить финансовые дела. И тут наваливались на парня всей говорливой родней. Стыди-ли. Приводили примеры... Учили.

-- Я все понимаю, -- говорил Генка, -- но мы, художни-ки, -- люди особого склада. Я бы мог, конечно, освоить профессию, скажем, животновода, но на мне тогда будет смертельный грех. Я людьми занимаюсь.

-- Занялся бы тобой бичина хороший -- вот было бы то, что требуется. Вот это не грех был бы.

-- Тупо, неубедительно.

Пришел как-то дядя Генкин, дядя Гриша. Дядя Гриша недавно поверил в бога и ходил теперь отрешенный, тихий, кротко и снисходительно смотрел на житейские дела. Эта кротость обозлила Генку.

-- Ты вроде как даже гордишься, что такой смирный, -- сказал он.

-- Не горжусь, а суетню всякую понимаю, -- смиренно ответствовал новообращенный. -- Все суета, Геннадий.

-- Ну, это уж вы как-то... совсем просто: "Все суета" -- и баста.

-- Все суета! -- убежденно твердил дядя Гриша.

-- Смерть -- суета? Любовь -- суета?

-- Мы здесь -- гости. Поживем -- и пойдем отчитываться за наши дела. Ты задумайся, Геннадий, задумайся: за все придется отвечать. Безобразно живешь. Вино пьешь неуме-ренно, куришь, с девками блудишь... А ведь все учитывает-ся! Мы, как киноаппараты: живем, а на кинопленку все снимается, все снимается... Как поступил, как подумал, где проть совести пошел -- все снимается. И вот ты умираешь, киноаппарат этот -- тело твое -- хоронют, а пленку берут и проявляют: смотрют, как ты жил... Вот.

-- Хм... Ну-ка, еще что-нибудь, интересно. Поверить я, к сожалению, не смогу, но вообще это интересно. Даже тех-нику стали использовать, надо же.