-- Зачем ему притворяться-то?

-- А вот это я узнаю, не я буду, если не узнаю.

-- А ты чего такой нервный-то? А, Ген?.. -- спросила добрая Нюра. -- У тебя же все хорошо, ты говоришь. Ты -- вольная птица, чего тебе?

Генка показал, что ему скучно разговаривать с Нюрой, ушел.

Но он не оставил мысли про дядю Гришу, нет. Мысль эта больше и больше занимала его. Он и правда чего-то нервни-чал. Он чуял какой-то подвох с этой верой дяди Гриши, и это не давало покоя. Память Генки держала вовсе другое про дядю Гришу: когда тот пришел с войны, то много пил, гу-лял, хвастался орденами... Играл на гармошке и пел про немцев похабные частушки. Вообще уж никак не монах он по склонности души, не монах. Монахи, насколько пони-мал Генка, жизнь не любят, а дядя Гриша валялся в ней, как сытый жеребец в спелом овсе. У него и теперь, у кроткого, кулак-то -- гиря пудовая: звезданет, неделю хворать будешь. И что, правда, такой уверовал в бога? Разве так можно? Ве-рующая душа, по мнению Генки, -- это такая душа, кото-рая обязательно живет в хилом теле, кроме того, человек ве-рующий должен быть немного глуп. И жить просто и одиноко. А дядя Гриша еще и хитрый... Как же это совместить?

И вот один раз под вечерок Генка пошел к дяде Грише. Прихватил бутылку водки, гитару...

-- Здорово, дядь Гриша!

-- Здорово, -- дядя Гриша прищурил наметанный глаз на оттопыренный карман Генкиных брюк, ничего не сказал.

-- Зашел поговорить.

-- Ладно.

-- А Нюраха... в кино небось учесала? Вот дьявольская вы-думка-то еще? А? Ты теперь не ходишь?

-- Нет.

-- А чего ты такой мрачный?

-- А ты чего такой... развеселый?

-- Настрой хороший. Давай выпьем.

Дядя Гриша внутренне подсобрался, шевельнул желва-ками, насмешливо посмотрел на Генку... А потом -- как-то вовсе беспомощно -- на календарик под часами в углу: с календарика беззаботно пялилась красная цифирка -вос-кресенье. Дядя Гриша искал защиты и спасения хоть где-ни-будь, хоть в чем-нибудь. Искуситель Генка невольно улыб-нулся.