Собственная ее - память у нее всегда подвал, погреб - нечто запертое - замурованная дверь и т.д. В лучшем случае - шкатулка. Начав рыться в шкатулке, она вынимает оттуда вещи, которые ранят, и бередят, и животворят память... (В стихах: "И в памяти черной пошарив, найдешь / До самого локтя перчатки..." - а вместе с этими перчатками ночь Петербурга, ветер с залива, театральная ложа и Блок - то есть тринадцатый год.) В "Решке" роль этих перчаток играет надбитый флакон. Он давний, прежний, он, верно, из 13-го года, он еще пахнет 13-м годом и надбит тогда же, и вот почему, когда она берет его в руки, то видит:

И над тем флаконом надбитым,

то есть над флаконом того, ушедшего времени, тринадцатого года

Языком кривым и сердитым

Яд неведомый пламенел.

Яд творческой памяти.

В шкатулке памяти не один лишь флакон. "Решка" свидетельствует о бунте вещей тринадцатого года, которые, взбунтовавшись, вызвали из памяти множество забытых сувениров18.

Не отбиться от рухляди пестрой...

(С памятью, как с некиим живым существом и даже несколько посторонним и всегда страшным, у Ахматовой свои особые счеты. Память - одна из героинь ее лирики.

Иногда положительная героиня:

Чтоб в томительной веренице

Не чужим показался ты,

Я готова платить сторицей

За улыбки и за мечты19.

Но чаще эпитеты к памяти неблагоприятны для нее:

И память хищная передо мной колышет...

...А мне такого рода

Воспоминанья не к лицу...20

Или:

Забвенье боли и забвенье нег

За это жизнь отдать не мало21.

-------

Там строгая память, такая скупая теперь,

Свои терема мне открыла с глубоким поклоном...

А она не хочет памяти, боится памяти - враждует с памятью:

Но я не вошла, я захлопнула страшную дверь...

И город был полон веселым рождественским звоном22.

А вот "Подвал памяти", в который она хочет и решается спуститься, - но на этот раз память не приглашает ее к себе, а не пускает, гонит; спуск этот страшен и кончается плохо:

Не часто я у памяти в гостях,