- Понимаешь, Юра, мы в апреле несколько воскресников провели, к лету готовились, отремонтировали квартиры инвалидам войны. Нам пришло десять грамот из Москвы, чтобы наградить ребят. А я решила повременить. Правильно сделала?

- Не понял, - сознался Акимов. - Наградила бы ребят, если заслужили.

- Как вы не поймете! Наше шефство над ветеранами еще не кончилось, лучше уж осенью вручить. Поняли? - Она обвела всех сияющими глазами, но, увидев снисходительные лица мужчин, воскликнула с досадой: - Эх, вы столоначальники!

- Ну как тебе наш комиссар? - спросил Краснов у Акимова.

- Боевой комиссар! - одобрил тот. - Нет, Таня, честное слово! - добавил он, сдерживая улыбку.

Бурынькина отмахнулась:

- Вы все подшучиваете!

- Все-таки надо было брать эти грамоты сразу, - сказал Краснов. - Мало ли что будет осенью... Может, бланки кончатся.

Зазвонил телефон.

- Штаб слушает, - вымолвил Краснов негромко. - Стороженко? Евгений! Скажи ему, что он на бюро обкома будет объясняться. Тебе ясно? Кто перехватил?! Ты не паникуй... Возьми договоры. Договоры в Мушкине? Узнай все толком. Ну, давай, справимся.

Краснов стукнул трубкой и с легкой досадой произнес, что весть очень неприятная.

- Нет худа без добра, - заметил Козаченко. - Теперь кто-то поедет в Мушкино. Заодно и цепи забросит.

Бурынькина всплеснула руками:

- Дьявол ты, Козаченко! Совсем стыд потерял на своем снабжении. Ты еще подстрой нам неприятности, чтобы они тебе на руку выходили...

- Танюша! - с ласковой укоризной сказал Козаченко - Моя служба тонкая и деликатная. Ты еще не осознала ее политического значения.

- Как? - удивилась она.

- А так... Молодые энтузиасты с песнями строят в короткие месяцы летних каникул. Они не хотят жить в долг у общества, они отдают ему жар своих сердец.

Козаченко серьезно глядел своими наглыми твердыми глазами и говорил басистым приятным голосом, зная по опыту, что его всегда выслушивают до конца.