Если же среди прохожих окажутся арабы, пусть Аллах примет их в рай вместе с Салахом, они -- невинные жертвы той войны, которая идет на этой земле... Можно попробовать и дистанционный заряд, но сегодня важна надежность, абсолютная. Он был готов к смерти, но не к провалу с последующим унижением и муками в их власти... Осталось только выстраданное, осмысленное смирение и удовлетворение, что именно так он кончает свой жизненный путь, что он дожил до конца, достойного конца для борца его калибра. Они получат от него последний привет. От восьмилетнего перепуганного мальчика на увитой виноградом хайфской веранде. Палестинского малыша, который с ужасом глядел на отца, лихорадочно складывающего утварь в грузовичок. На мать, которая бессмысленно металась по цветущему саду, умоляя отца не уходить: они больше никогда не пустят нас обратно, причитала она. "Молчи, женщина, -- огрызался отец, -- Теперь мы будем решать, кого и куда пустить обратно! Это их мы отправим туда, откуда они тут появились -- в море. И оттуда они уже никогда сюда не вернутся. Утопленников может прибить к берегу прибоем, но еще не было случая, чтобы они после этого вернулись в свои дома. Евреи наконец получат от нас и от наших братьев все, на что так давно претендовали -- нашу землю, но в пределах полосы прибоя, на острых камнях! Если мы останемся, нас убьют вместе с ними. Слышишь? Это пушки. Они не способны различать, кто именно остался в Хайфе. Уходите. Через неделю-две я буду ждать вас в этом же саду." Таким он и остался в памяти Салаха -- в выгоревшей полувоенной форме с допотопной винтовкой. Вокруг клубились дым и пыль, неподалеку грохотали взрывы. Машины, лошади, ослы, телеги протянулись по знакомым улицам прочь от родного города, навстречу грозной каннонаде наступающих арабских армий, чтобы за их спиной переждать очередное решение еврейского вопроса... Через неделю-две!.. Салах вернулся в свой сад, сорок с лишним лет спустя, не как победитель, а тайком, очередная вылазка в тыл врага.