Был вечер. Одичавший, заброшенный сад цвел и багоухал родными ароматами. "Мне бы только в глаза посмотреть тому еврею, который поселился в моем доме, Толя, -- говорил как-то Салах своему соседу по общежитию в МГУ. -- Посмотреть, можно ли быть счастливым на несчастье другого..." Дом стоял с замурованными серыми камнями окнами и дверями. В нем так никто и не жил. Салах продрался сквозь сад своего детства, потрогал потрескавшийся мрамор заросшего травой и кустарником крохотного бассейна, где он проводил счастливейшие минуты своего детства, и вдруг совсем близко услышал голоса. Говорили по-русски. Пожилая пара ела хурму с хлебом и запивала колой из стаканчиков. Напротив был ульпан Наамат. Только что кончилась война в Заливе и руситы начали учиться ивриту. Сейчас у них перемена. Школьная перемена, отдыхают. Набираются сил. Кушают плоды его земли... Всего бы два едва уловимых движения -- и отдохнут руситы в моем саду надолго... Едва ли их найдут в таких зарослях сразу. Он сжал рукоять лучшего друга бойца, того, что не промахнется, не подведет никогда, но вдруг голос мужчины показался ему знакомым. Сад словно исчез, появилась заснеженная аллея на Ленинских горах, белые облака словно светящихся заиндевевших деревьев в свете ночных фонарей, рельефно темнеющие в этом свете монументальные ели и рядом еще совсем юная Лена с ее такими же странно светящимися волосами и глазами. Она восторженно смотрела из-под меховой шапочки на героя сопротивления жестоким оккупантам, как когда-то ее молодая мама на отступившего в Москву испанского коммуниста, едва не ставшего отцом Лены. Салах только что предложил Лене стать его женой и та прямо задохнулась от счастья -- стать женой иностранца! Уехать с ним за границу, девчонки лопнут от зависти! И тут в аллее появились трое -- московская шпана. Им-то что до героев сопротивления, освободителей какой-то Палестины. В принципе они при случае не отказались бы бить и спасать, но сегодня как раз у одного из них грузин с рынка увел подружку.