Я отдам растворитель Израилю, лихорадочно думал Артур, когда за милиционером захлопнулась дверь. Я буду работать день и ночь, я найду ограничивающие компоненты, чтобы Израиль получил оружие сильнее в миллионы раз, чем атомное. Чтобы ни у кого в мире не возникло и мыслей о погромах навеки. Чтобы погромщиков каждое общество боялось как огня. Все. Родина для меня кончилась. Я всегда был ей искренне предан, я не мыслил о предательстве. Но на предательство можно ответить только той же монетой. Завтра же еду к этой, как ее, "сионистке Дине" и узнаю всю процедуру переселения в Израиль. Никаких америк и канад. Всюду рано или поздно будет то же самое. Только в Израиль -- целевым назначением, для его и нашего спасения от гибели! Я стерплю все унижения и отмену всех рукопожатий. Хватит!..

Процедура оказалась достаточно простой. В 1990 не было уничижительных собраний, где евреи первыми истерически-фальшиво клеймили отъезжающих. Ни один не удивился, что профессор Айсман уезжает в Израиль. Куда же еще ехать еврею? Тем более никто не удивился, что он вообще уезжает, покидает родину навсегда -- какой идиот не покинет ее при такой уникальной возможности, кроме русских, у которых, как всем известно, родины нет... Даже те, кто достаточно холодно относился к Артуру и евреям вообще, смотрели с откровенной завистью. Мировоззрение изменилось буквально за год -- евреи стали превилегированной частью великого советского нерода, им одним разрешено с этим народом расстаться. Артур купался в лучах доброй зависти и всеобщей поддержки, слушал еврейские песни с израильских кассет, Марк носил на шейной цепочке моген-давид на зависть ребятам с крестиком на груди: он уже почти иностранец. Директор сиял партийной улыбкой, подписавая доктору Айсману блестящую характеристику для ОВИРа: "Почти израильтянин, Артур Евссевич?" -заискивающе, как с иностранцем, произнес он, прощаясь.