- Это что за мамаево побоище? - спросил я.

- Тонкомерный лес... Что покрупнее - взяли, а остальное бросили. Вот отсюда и таскают ухари-трактористы хлысты и торгуют ими. И зараза отсюда идет, на здоровый лес перекидывается.

- Что же вы молчите? За такие вещи наказывать надо.

- Деляна-то леспромхозовская. Он нашему району не подчиняется. Мы для него - что китайцы, обитатели другого государства... - Помолчал и с тоскливым безразличием, вроде самому себе, признался: - Совестно и за старух, которых судили, и за эту вот гниющую свалку. В своем же лесу не можем порядка навести. Эх!.. - и заковыристо выругался.

- Виктор Семенович, - говорю ему, - привезли бы дров тем же старухам и совесть, свою не терзали бы.

Только губы покривил и как-то отрывисто хмыкнул:

- Знаю, знаю, во всем я виноват... И что старух судили, и что коров некому доить, и что землю пахать некому... Поехали домой!

Ехали всю дорогу молча: у въезда в Веряево остановились возле новостройки. Десять парней-студентов во главе с девицей-десятником закладывали кирпичную контору: клали неумело, задевали кельмой суховатый жесткий раствор из ящика, ляпали отдельными кучками, придавливая их кирпичом. Швы получались неровными и с пустотами. Я по старой своей прорабской привычке подозвал десятника и сказал ей, что в такой жаркий день силикатный кирпич надо смачивать, и наброс делать ровный, постелью, тогда он схватится - и стена будет крепкой. А такую кладку через полгода корова рогом зацепит и развалит. Она развела руками: я им, мол, говорила. Так не понимают. Они же студенты из сельхозинститута, бойцы стройотряда.

- Ага, бойцы! - усмехнулся Мотин. - Все в солдатиков играем, в трудармию. И кто ее только придумал!

- Игру, что ли, или трудармию? - спросил я.