- А у Семена Дорогомилина в доме черт знает что, а моя дочь находит где-то старика и бежит к нему, и рушится семья, рушится все, ни святынь больше, ни понятий порядочности, и никому ни до чего нет дела", - думал он, продолжая взглядывать на Кирилла, в то время как Кирилл точно так же осуждал Сергея Ивановича за отступничество (от прежней деятельной жизни) и, как и Сергей Иванович, полагал, что именно он, Кирилл, сохраняет еще в себе ту (надо понимать - фронтовую) правду жизни.

"Опустил руки - и вот результат, а нужно ли было опускать их?

Меняются только высоты, а суть одна, надо постоянно штурмовать их", думал он. Но он не говорпл этого Сергею Ивановичу, чувствуя, что что-то будто разделяло теперь их.

- Нет, ты извини, - наконец сказал Кирилл, которому неприятно было чувствовать это свое ложное перед Сергеем Ивановичем положение. - Давай подумаем, чем я могу помочь тебе.

- А чем ты можешь помочь? Ничем.

- Так уж и ничем, - возразил Кирилл. - Во-первых, Никитишна и приберет и сготовит. Дочь-то приходит? - И тут же пожалел, что спросил об этом. На лице Сергея Ивановича мгновенно отразилась та душевная боль, которая была вызвана этим вопросом, и боль эта передалась Кириллу. - Ну хорошо, хорошо, - опережая Сергея Ивановича и не давая ничего ответить ему, торопливо произнес Кирилл и, поднявшись с кресла, принялся (так же беспокойно, как только что в комнате) шагать взад-вперед по кабинету. Несколько раз он останавливался перед журнальным столиком и, наклоняясь над ним, поправлял хрусталики бра, хотя ничего не нужно было поправлять там; но Кириллу не хотелось поддаваться тому мрачному настроению, в каком был Сергей Иванович, и хрусталики отвлекали и успокаивали его. - Ну хорошо, - снова сказал он, встав перед Сергеем Ивановичем и скрестив на груди руки (в той позе, какою Наполеон выражал свое величие, но какая для всякого простого человека есть только удобство положения рук для разговора и для сокрытия своих чувств от собеседника). - Тебе надо устроиться на работу. В коллектив тебе надо.