Он как будто вполне понимал теперь Сергея Ивановича и сочувствовал ему; по вместе с тем всем ходом своих мыслей не только не принимал, но и не мог принять того, что он, осуждая в людях, называл "опустить руки"; он давно уже, как это казалось ему сейчас (п как это обычно кажется людям, полагающим, что они всегда искренни перед собой), еще со дня похорон Елизаветы Григорьевны, матери Сергея Ивановича, заметил за своим другом, что с ним происходило именно что-то наподобие "опустить руки"; и он теперь видел, что был прав, и готов был с тем назидательным оттенком, как привычно было разговаривать ему, высказать все Сергею Ивановичу. Но вместо этого он только говорил:

- Я не могу поверить, Сергей, это невероятно, как же так, как так! - И то останавливался перед Сергеем Ивановичем, то продолжал вышагивать перед ним.

То же выражение жалости и участия к Сергею Ивановичу, какое было у Кирилла, было и у Лены, все еще стоявшей на том месте у двери, где она остановилась, войдя вслед за мужчинами в комнату. Она была моложе Юлии, жила иными интересами, чем та, и редко встречалась с ней; по встречи эти, когда они происходили, оставляли то теплое впечатление, после которого она говорила: "Какая приятная женщина эта Юля". Приятность же заключалась только в том, что Юля никогда не позволяла себе произносить двусмысленности и не осуждала ничего в чужом доме; и качество это, казалось Лене, так редко в наше время встречалось в людях, что нельзя было не замечать и не ценить его. "Как мило у вас все", - как будто услышала она вдруг голос Юлии (как та всякий раз говорила, приходя к ним). "Она всегда хотела что-то устроить у себя так же, - вспомнила Лена. - Теперь уж не устроит". И с той же раскрытостъю глаз смотрела на Сергея Ивановича.