Он, как женщина, приспособлялся к его слабостям, сносил их и приводил в систему. И характер его шлифовался о неровности в поведении товарища. Первый экзамен наступил и сошел блистательно. Рассказывая об этом Игнатию, Андрей вдруг заметил перемену в своем сожителе: тот казался обрюзгшим, постаревшим лет на пять и осунувшимся: лицо его не выражало ни сочувствия, ни зависти, а словно окаменело.

— Игнатий, да что с вами? — со страхом воскликнул он, забывая о себе.

— Нет, так, ничего. Продолжайте, пожалуйста!

— Голубчик, вы больны? Как это я раньше не заметил! — не слушая его, беспокоился Андрей.

Он чувствовал что-то похожее на стыд пли страх. Тогда Игнатий прошелся раза два по комнате, стал перед товарищем и заговорил:

— Андрей, только вы не слишком огорчайтесь. Мне кажется, есть вещи, которые нельзя человеку узнавать. А мы с вами подошли к одной такой вещи чересчур близко, и я ее узнал.

— Господи, да какая вещь? Уж не наговорил ли вам чего-нибудь этот дурак Филимонов? Вы — непростительно нервный человек, Игнатий!

— Никакого Филимонова я не видел. Но только я знаю теперь, что в мире нет даровщины. Все существует за счет другого. Понимаете вы, Андрей: все, что мы получаем, — это не из воздуха, не из материи, не из кассы, а от такого же существа, как мы. Кассы в мире не существует. Это мы друг друга обрабатываем. И когда кто-нибудь из нас получает, это значит, что от кого-то другого отнимается.

— Не понимаю ни бельмеса, — дрожащим голосом проговорил Андрей.

— Ага, не понимаете! Нет, вздор, понимаете, приятель! Понимаете вы, что, когда вам плохо, мне хорошо! Чтобы один был счастлив, надо другому быть несчастливым! Когда один слагается в единицу, будьте уверены, что кто-нибудь другой разлагается. Это вы понимаете?

— Вы заразились наивным дарвинизмом, Игнатий. Борьба за существование…