— Мне наплевать, дарвинизмом или вампиризмом или чем там хотите! — перебил его Игнатий в бешенстве. — Не воображайте, что от таких слов вы поумнеете. Дело в том, что элементы поедают друг друга. Физические, душевные, духовные элементы — всякие. В материи нет сознания, и она от этого не страдает. А мы… мы…

— Игнатий, родной, успокойтесь! Не создавайте себе призраков, — с отчаянием молил Андрей, хватая друга за руки.

— А мы любим друг друга и потому страдаем, — продолжал Игнатий упавшим голосом, — до того любим, что начинаем ненавидеть, чтобы не так страшно было поедать. Вот, будь вы женщиной, я до этого никогда бы не додумался. Женщина как-то так пристроилась к нам с незаметностью: ты ее ешь снаружи, а она тебя внутри. Век проживешь и не заметишь. Но человек с человеком — это невыносимо, этого нельзя не узнать!

Андрей съежился на своем стуле, уронил книжку с только что помеченным в ней профессорским «весьма», подпер кулаком лицо, сразу ставшее маленьким и жалким, и ничего больше не говорил.