Машкою-какашкою октябрятских годов; правда, после второго ее разводачто-то вроде сдвинулось в их с Никитою отношениях: он стал обращаться с нею малость приветливее, они принялись встречаться чуть ли не по дваразав неделю, и Мэри даже удалось несколько ночей провести в никитиной постели: в коммунальной сретенской комнатушке, грязной, с ободранными обоями, -- но Мэри было этого мало: онанепременно хотелазаНикиту замуж -- еще с первого классахотела, и недавно, несколько обнадеженная начавшимся с Никитою сближением, потерялавыдержку, осторожность, поперлананего как танк, -- тут же Никитаиз руки и выскользнул, и Мэри поняла, что самаразрушила, и разрушила, не исключено, необратимо, подведенную почти под стропилапостройку, которую терпеливо собиралаиз разрозненных кирпичиков вот уже много лет. Так что хуже, чем всегда.

Катастрофапроизошлаиз-заэтого дурацкого отцовадня рождения: когдаНикитасогласился поехать нанего, в сущности -- насмотрины, Мэри подумала: все! дело в шляпе! и уже расслабилась, и уже расходилась, и, поймав насебе, лихо ведущей жигуленка, никитин пристальный (завистливый, показалось ей) взгляд, выдалавдруг, самане ожидая от себя такой прыти: если женишься -- эти "Жигули" твои. Независимо от того, как там дальше развернутся наши отношения. Папкапообещал мне к свадьбе свою "Волгу", потому что ему достают "Мустанга", а"Жигули" я перепишу натебя. Низко же ты меня ценишь! -- по никитиному тону никогданевозможно было понять, шутит Никитаили говорит всерьез, однако то, что онадалапромашечку, Мэри понялаопределенно. "Жигули"! Если б ты мне "Волгу" предложилаили папашиного "Мустанга" -- тогдабыло б еще о чем разговариватью

Вот они -- последние слова, сказанные Никитою в ее адрес завесь вечер, последние перед теми, совсем уж невыносимо обидными, брошенными ей в лицо вместе с червонцем у ночного сретенского парадного, последние, если не считать коротенькой реплички: совсем как у нас домаю которую произнес Никитаскорее даже в пространство, чем для нее, когдаподдатые