Мэри, даром что выпивку отец выставил более чем соблазнительную, капли в рот не взялазавечер: чтоб можно было ни ментов, ни отцовского ворчания не опасаясь, сесть заруль и поехать с Никитою к нему наСретенку, однако, когдаони подкатили к парадному, Никитавсем видом, всем поведением выказал, что никого к себе приглашать не намерен, в щечку даже не чмокнул, и, едване до слез обиженная унизительной ситуацией, Мэри спросилав ожидании хоть объяснений каких-нибудь пустых, выяснения отношений: это всё? Ах да, извини! -- он был самалюбезность и доброжелательность. Сколько от твоей дачи досюда? Километров, я думаю, сорок. Тк -- довольно? и протянул червонец. Тут уж безо всяких едва -- тут слезы брызнули, полились из зеленых мэриных глаз, но Никита -- ноль внимания -- скрылся в подъезде, и Мэри вдруг очень стало жалко себя, и она, положив голову наруль, машинально сжимая в потном кулачке вложенную тудаНикитою десяточку, прорыдаладобрый, наверное, час, апотом врубилапервую и слабыми подрагивающими руками медленно повелаавтомобиль по косо освещенной ранним летним солнцем, покудапустынной Москве.
Мэри не пошланаслужбу и весь день отсыпаласвои слезы, ак вечеру проснулась и уже спать больше не смогла, и сталадумать, и мысли ее, помимо воли хозяйки, желающей стать, наконец, гордой и непреклонной рыжей красавицею и раз-навсегдаосвободиться от неблагодарного оборванца, -- мысли ее текли сами собой в направлении, безусловно Никиту оправдывающем.