Приметы родительского и их друзей быта: нищета, безработица, обыски (нескольким из которых, еще мальчиком, стал Никитапотрясенным свидетелем); допросы, аресты, суды; адвокаты, кассации, лагеря, психушки -- все это, поначалу жуткое, со временем стало совсем не страшно, аю м- мю нехорошо, неприятно, тошнотворно, и знакомые фамилии по вражеским голосам звучали как-то фальшиво и по-предательски, и ни зачто не могло повериться, будто разнообразно-однообразным процессам сиим и процедурам подвергаются действительно чистые, бескорыстные и психически полноценные люди, дане могло повериться и глядя наих, кандидатов и докторов наук, старые, замасленные, потертые, в серых клочьях подкладочной ваты пальто, наих плешивые шапки, набахромящиеся, вздувшиеся наколенках штаны, не могло повериться, слушая обиженные, жалостливые их, физиков, математиков, филологов, рассказы о мытарствах по отделам вневедомственной охраны, по кочегаркам и дворницким. Книжки и журнальчики, которые наочередном обыске описывались, сваливались во вместительные, защитного цветабрезентовые мешки и увозились, но, несмотря настоль регулярные и капитальные чистки, спустя время, снованакапливались в квартире, -- не вызывали у Никиты никакого ни любопытства, ни доверия, атоже -- одну брезгливость, и любая брошюрка, купленная в Союзпечати, любой номер "Пионера" или "Костра", безусловно, были кудавсамделишнее той, пусть насамой хорошей бумаге отпечатанной, но фальшивой, фиктивной макулатуры.

Кстати о "Пионере" и "Костре": ни их, ни "Пионерской правды", ни "Юного" там "натуралиста" или "техника" не соглашались родители выписать Никите: брызжаслюною, объясняли про коммунистическое обморочивание, которому не позволятю и так далее, авзамен подсовывали детское Евангелие с глупыми картинками и прочую чушь, и ее не то что читать -- смотреть нанее было противно и стыдно, авсе ребятав школе читали и "Костер", и "Пионерскую правду", и "Юного техника", и Никита, хоть побираясь, авсе-таки читал тоже, анеприятные ощущения от побирушничествазаносил народительский счет.