среди капель из крана и кастрюль, мерцающих в темноте от уличных фонарей. - Какой-то комок вдруг накатывал, поднимался от груди к горлу, и тогда я рыдал даже от такого дурацкого слова, как "канелюры". "Канелюры", - говорил я шепотом и рыдал, захлебываясь, отчаянно и по-мальчишески. "Канелюры", - говорил я, и снова беззвучно и некрасиво распяливал рот, и все старался двумя руками вытереть слезы, а они все бежали и бежали по щекам. - "Канелюры" - это такие бороздки, которые идут вверх по колонне. Вся колонна тогда состоит из натянутых мраморных складок, или пучка каменных струй. - Канелюры... Я такого слова не знаю, - сказала она. - Это, наверное, не греческое слово. - Молчала бы уж лучше. - Собственно, она и молчит и смеется, и у нее это неплохо получается. - Ну, ну, не задавайтесь. - говорю я. - Подумаешь, гречанка нашлась. - Почему нашлась? - спрашивает она. - Я не нашлась. - А я думаю о своих делишках. Личных. Весьма неудачных. - Чего вы смеетесь, клякса? - спросил я. - А знаете, какой мой любимый идеал? - спросила она в ответ и почесала ногу об ногу. - Ну вот, договорились до идеалов, - Какой? - спросил я. - Гаидэ. - Кто? - Не помните? Не помните?! Гаидэ не помните? - Чего вы расшумелись, какая Гаидэ? Из "Монте-Кристо", что ли? - А какая же? - Ну помню. - Она постепенно успокаивалась. - Я пойду домой, - сказала она. - Идите. - Я пойду домой, - сказала она, повысив голос. - Знаете что? - сказал я. - Ваш идеал Гаидэ? Ну и прелестно. У вас переживания по этой части? Прелестно. А у меня нет переживаний. Ну и привет. - Я знаю. - Что вы знаете? - Что у вас нет переживаний... - Много вы знаете, - сказал я.