Вечером мы отправились в кино, в наш незабвенный "Комсомолец", тесный, уютный и самый фешенебельный кинотеатр города; в ожидании сеанса в фойе, по заведенному порядку, чинно гуляли парами по кругу, за исключением тех, кто роскошествовал в крохотном буфете, потягивая колючее, шибающее в нос ситро, либо смакуя синеватое, обложенное вафельными пятачками мороженое.
Влились в круг и мы: я - в сбитой на затылок кепке, в грубошерстной из чего-то перешитой куртке и она - в чердом, по фигурке, пальто - у нее-то отец был портной! - и в чуть сдвинутом набок берете. Вот тут-то и пережил я незабываемые, самые свои крылатые минуты!
Стоя в центре медленно движущегося круга-хоровода, группа ребят оживленно и одобрительно говорила о моей статье, отчетливо, в спину нам кто-то из них сказал:
"Вот он писал - который в очках, с глазастенькой..." Ах как головокружительно сладка она - впервые и внезапно, при твоей девушке, свалившаяся на тебя слава! Ничего подобного больше я не испытывал ни разу в жизни: ни десять лет спустя, выпустив первую книгу, ни теперь, под старость, - издавая сороковую...
После кино мы снова ходили по своему голубому лунному городу и говорили, говорили; хотя все основное - то прямо, то намеками - мы уже сказали друг другу, как решили и главное: если все-таки война подождет, осенью уедем учиться, я, конечно, буду подрабатывать в газетах, со стипендией нам с избытком хватит, учиться вместе легче. Всякие обывательские вопросы - вроде того, как и где мы будем жить, нас не занимали вовсе: как все, так и мы; кооперативные квартиры и полированные гарнитуры, о которых тогда и слыхом не слыхали, понадобятся лет через тридцать - нашим детям...