Потом - погулять до обеда, посидеть над рекой. К пяти - вернуться, скрипнув калиткой... вытереть ноги о рогожку на крыльце... И у окна поджидать Надю, стараясь и виду не подать, что весь день он думал об этой радости: вот она прошла мимо окна, пошаркала ботиночками о рогожку, звонко крикнула: "Матрена, собирай обедать". Вошла с неизменной фразой: "Фу, как устала". Повесила на гвоздь в прихожей полушубочек, оправила платье, подставила прохладную щеку для поцелуя.

- Как ты себя чувствуешь? Лучше?

Матрена вносит чугун со щами. Надя говорит:

- Ты ешь, не стесняйся, тебе надо поправляться.

После обеда Надя исчезала либо к подруге, либо в кинематограф, приглашенная "так, одним, ты его не знаешь". Василий Алексеевич садился в сумерках на диван под заклеванные мухами фотографии и грыз ногти, другим чем-нибудь трудно было заняться: Надя очень экономила керосин и просила возможно дольше не зажигать лампы. Курить пришлось бросить по двум причинам: для здоровья (Надя в первый же день сказала, что табак вреден) и за полным отсутствием денег. Дом содержался на скудное Надино жалованье. Она говорила: "Просто в отчаяние можно прийти, если ты, Вася, не начнешь скоро зарабатывать, посылать нам с мамой". Василий Алексеевич никак не мог забыть у Нади гримаски удивления и разочарования при первой встрече.

"Вид у меня паршивый, конечно, больной, зубы не в порядке, раздумывал он в сумерках, - но разве это именно важно?.. Приятнее, если бы этакий молодчина ввалился в крепких сапогах, веселый, полон карман червонцев... Не было бы сразу разочарования... Ах, глупости, мелочи... К маю отъемся, зубы вылечу - вот вам, Надежда Ивановна, и вид. Зато ваши молодчики из кинематографа городов строить не будут - лобики узки".

Василий Алексеевич несколько раз пытался заговорить с Надей о своих работах, о перестройке Москвы по новому плану, о величии задач, брошенных в человечество русской революцией. Не было сомнения - Надя поймет, оценит его, и весь житейский вздор, безденежье покажутся ничтожными.