- Вот въедливый! А зимой что будешь есть? Вот так у тебя и получается: бил баклуши среди лета, а пришла зима - хлеба нету...

- Доживу - перезимую, - хмуро ответил Антик. - Ты лучше на вопрос отвечай.

- Ну, что тут сделаешь, когда сглаз. Но знай: только обед, на большее времени не имею.

Антик вздохнул: гора с плеч. Кылына согласилась, значит, слово сдержит. Повернулся - только и видела его.

- По кривой дорожке пошел человек, - завздыхала вдова. - А все война... Моего совсем забрала, а этого... Сколько людей покалечено! Эх, фриц проклятый!

Антик словно ростом выше стал. Белячок бежал впереди, весело помахивал хвостом, будто тоже радовался такой удаче.

Антик просыпался, едва забрезжит рассвет, привязывался ремнями к веревке, свисавшей с горы, и начинал качаться перед камнем. Глухие удары молотка оповещали село: Антик рубит. После его ударов начинали петь петухи, стучать калитки, реветь скот - Марки оживали.

Антик встречал солнце первым. Еще мутные волны сумерек витали над хатами, а он уже купался в блескучем, вымытом горными росами сиянии. И если посмотреть снизу, то казалось: не на веревке висит Антик, а поддерживают его над пропастью солнечные лучи.

...Через несколько дней камень ожил. На нем вырисовалась горестная женская голова в косынке. Теперь уже сельчане не смеялись, не показывали на Антика пальцем - теперь каждый удивлялся:

- Смотри, смотри, на Кылыну Марущакову похожа!

- Не-ет, на Зинку. Вон сколько горя на лице...

- Еще бы, трех сынов не дождалась...

- О-ох!..

А молоток - тук-тук! - Антик долбит. А солнце поднимается все выше и выше, и тень Антика плывет из-за села и наконец ложится возле столпившихся сельчан.

Прибежала Кылына:

- Э-эй, Антик! Иди скорее есть, а то в поле спешу.

Сходит сосредоточенность с лица Антика, добродушная улыбка согревает, распрямляет морщины. Он легонько отталкивается от камня, опускается на землю, развязывает узел.