Ест не спеша, время от времени бросает кусочки хлеба псу. Кылына разглядывает женщину на камне, покачивает головой:

- Вблизи - ничего не ясно, а из Марок... Над кем она так плачет?

- Над сыном.

- Он умер?

- Умер... как все умерли.

- В селе говорят: на Зинку похожа...

- Может, и на Зинку.

Кылына какое-то время смотрит на Антика, потом говорит с болью:

- В тебе словно кто-то огонь зажег.

- Что в сердце варится, на лице отражается... Захватила меня работа... Как в плену я, Кылына. Туман с памяти сошел. - Антик бросил ложку, подхватился. - Он, Иванко, стоит здесь, а я - здесь. Руки у него белые... И лицо белое. А немцы черные. "Ну, - кричит старший, - все?" - "Все", говорит Иванко. Старший кивает своим: мол, режьте веревки. Падает белое полотно... И остановилось мое сердце. А Иванко смеется от радости... потому что на пьедестале не фашист, а наш - шинель прострелена, и знамя... Остолбенели вражины: еще бы, надеялись увидеть немецкую силу, а увидели русскую. Да еще какую! Да еще какую!.. Мучили того мастера, резали на куски: почему не вытесал немца?!! А он: ха-ха-ха! Тверд, как скала, сильный, как дуб...

Антик вдруг умолк. Сел, взял снова ложку, покрутил ее в руке, но есть не стал.

- Может, ты вспомнишь, как моего Марка убили? - с надеждой спросила Кылына.

- Помню, первый наш бой помню. Первый и последний... Как телята, мы тогда столпились возле колючей проволоки. А проклятый фашист косит из пулемета. Тут Марко и упал на проволоку... А мне руку просадило, во, показал Антик на шрам выше ладони. - Тогда и взяли меня...

Кылына собрала посуду в корзинку. Глаза влажные от слез.

- Ну, я пойду, вечером Михася пришлю, ведь что это за еда.

- Спасибо, Кылынка... Если бы не ты, то и жить не жил бы.

И снова - тук! тук! - над селом, над всей округой.