- Как излагает! - зашептал Федьке Башмакову первейший его дружок, толстый, с полипами в носу Володька Сидоренко. - Нахватался, собака!

Башмаков недовольно засопел, но промолчал.

- Членов комитета прошу остаться, - закончил Аркадий и спрыгнул вниз, подмигнул Семке Ольшевскому и вразвалку направился к Федьке Башмакову.

- Башмаков! - приказал он. - Большой лист бумаги, кисти, краску. Живо!..

- Я тебе не мальчик в лавке! - огрызнулся Федька.

- Попрошу ваши лабазные сравнения оставить при себе, гражданин Башмаков! - негромко, но с нажимом сказал Аркадий. - Кто председатель комитета?

- Ты... - признался Башмаков.

- Вот и давай! - распорядился Аркадий, взглянул на растерянное лицо Башмакова и, будто невзначай, сунул руку в карман куртки. Знал бы Федька про маузер, еще не такое бы лицо сделал!..

Из реального Аркадий вышел уже в сумерки. Пятнами белел снег на черной подтаявшей мостовой, блестели мокрые ветки деревьев, за высокими заборами лениво лаяли собаки.

В соборной церкви шла вечерняя служба. В раскрытые настежь двери Аркадий увидел множество маленьких желтых огоньков. Это горели свечки в руках у прихожан. Впереди стояли монахи и монашенки в черном, позади них понаехавшие из ближайших деревень бабы в платках и полушубках. Они шептались о какой-то огненной комете, о новоявленном святом, который предсказал конец света на той неделе, в пятницу.

Аркадий хотел было пройти мимо, но услышал странное зловещее пение церковного хора, прерываемое густым басом. Он подошел к двери, поднялся на носки, вытягивая шею и стараясь разглядеть, что происходит в церковном полумраке.

У аналоя в расшитом серебром облачении стоял сам епископ Варава и провозглашал анафему большевикам и всем иным нечестивцам, посягнувшим на трон и самую личность помазанника божьего, царя всея Руси, Николая.