Базар уже отошел, возы разъехались, валялись лишь клочья сена, капустные листья да огрызки яблок. Только около чайной дожидалась своего загулявшего хозяина привыкшая ко всему заморенная лошаденка, похожая на большую лохматую собаку, которую почему-то запрягли в телегу. Ее донимали слепни, она мотала головой и хвостом, и, если бы не мешавшие ей оглобли, села бы в лужу и яростно, по-собачьи почесала бы задней ногой за ухом.

В магазине Бебешина торговали бойко. Мелькали аршины в ловких руках продавцов, трещал натянутый до невозможности цветастый ситец, с глухим стуком падали на отполированный локтями прилавок тяжелые штуки сукна, и густо толпящиеся люди, словно предчувствуя, что не скоро еще им придется вот так запросто щупать добротную материю, приценялись, торговались, звенели медью, хрустели бумажками.

Аркадий и Семка даже растерялись от гомона людских голосов, звона кассового аппарата, лихих покрикиваний молодцеватых приказчиков. На минуту им показалось, что они на веселой ярмарочной карусели с раздувающимися на ветру цветастыми юбками и полушалками, а вертит ее сидящий за полуоткрытой дверью у самовара распаренный и довольный Бебешин.

- Это тебе не галантерея! - подтолкнул приятеля в бок Аркадий и, расталкивая облепивших прилавок людей, протиснулся вперед.

Несколько минут он зорко присматривался к продавцам и вдруг, схватив за руку одного из них, громко сказал:

- Так не пойдет, дядя!

- Что-с? - растерялся продавец.

- Проверка! - махнул мандатом Аркадий. - Дайте аршин.

Продавец беспомощно оглянулся и протянул аршин Аркадию, а из задней комнаты, оторвавшись от самовара, уже спешил хозяин. Бебешин сам был похож на пузатый самовар. Блестела на круглом животе цепочка от часов, лоснилось лицо и смазанные маслом волосы, коротенькие ручки упирались в бока, он и пыхтел, как самовар, а когда закипал гневом, в горле его что-то булькало. Вот и сейчас он тяжело подкатился к прилавку и запыхтел: