Через дорогу я увидел черненького мальчика в окне и подтолкнул Цецилию. Мы остановились и глядели на него. Вдруг он скосил глаза, засунул пальцы в углы рта и, оттянув их книзу, высунул язык. Я вскрикнул в ужасе. Цецилия закрыла мне лицо ладонью. - Плюнь, - велела она мне и закрестилась: - Езус, Марья. - Мы бежали.
- "Страшный мальчик", - озаглавил это происшествие отец. Маман с досадой посмотрела на него. Она любила, чтобы относились ко всему серьезно.
Александра Львовна Лей уже три дня не приходила к нам, и за обедом мы поговорили о ней. Мы решили, что она "на практике". Мне прибавляли киселя два раза, чтобы мои силы, пошатнувшиеся от испуга, поскорей восстановились. На стене передо мной был ангел от Л. Кусман. С пальмовою веткой он стоял на облаке. Звезда горела у него над головой.
Явился Пшиборовский, фельдшер. С волосами дыбом и широкими усами, он напоминал картинку "Ницше". Поднявшись, отец велел ему почистить инструменты и пошел из комнаты. - В объятия Морфея, - пояснил с почтительностью Пшиборовский, поклонившись ему вслед. - Располагайтесь здесь, распорядилась, оставаясь за столом, маман. - Не стоит зажигать вторую лампу. - Истинно, - ответил Пшиборовский.
Заблестели разные щипцы и ножницы. - Сегодня, - говорил он, чистя, мне случилось быть в костеле. Проповедь была прекрасная. - И он рассказывал ее: как мы должны повиноваться, выполнять свои обязанности. - Это верно, согласилась снисходительно маман и призадумалась. - Ведь бог один, - сказала она, - только веры разные. - Вот именно, - расчувствовался Пшиборовский. Он сиял.
Так рассуждающими нас застала Александра Львовна Лей. Мы были рады, разогрели для нее обед, расспрашивали, кто родился. В семь часов я был уложен и закрыл глаза.