Загоруйко - ростом выше Светличного на целую голову - добродушно улыбался своему маленькому наставнику и обещал честно "тянуть за всеми".

Где-то поблизости в темноте уже уверенно откашливалась пулеметная, загодя набираясь духа. Светличный воспринял это откашливание как поощрение и вызов для себя, -как лукавую товарищескую угрозу, и ему сейчас особенно захотелось превзойти, перепеть пулеметную во что бы то ни стало.

Подразделения стояли, выстроившись в линию взводных колонн. Поверка уже закончилась, старшины один за другим бегали с рапортами к дежурным. Было слышно, как и в других полках всюду звучат рапорты, то громкие, чеканные, то еле слышные - где-то на отдаленных флангах.

Перед лицом колонн высились темные горы, достигая вершинами звезд. Раскаленные за день скалы еще дышали на бойцов нежным теплом, а снизу от росных трав уже струилась терпкая эфирно-свежая прохлада.

И вот наконец рапорты стихли, подразделения приумолкли и насторожились, и оркестр грянул Государственный гимн. Долина подхватила его одновременно тысячами голосов, забурлила, запела от края до края. Величественная мелодия, быстро нарастая и усиливаясь, разливалась в могучее море гармонии. Слышали это пение и в горах, в разбросанных повсюду гнездах лесорубов, и не одна там юная душа загоралась желанием подхватить мелодию, присоединиться и своим голосом к мощно поющим полкам.

Какое-то время Светличный, помня наказ старшины, еще прислушивался к Загоруйко, еще сравнивал ревниво голоса своих с голосами сосеДей-пулеметчиков. Но так было не долго. Продолжая петь, разгораясь сладостным внутренним жаром, он постепенно утрачивал контроль над собой и другими, песня все более властно захватывала его, и он сам уже как бы становился ее текучей частицей. Чувствовал, как он весь каждой клеткой растет, куда-то поднимается, насквозь пронизанный током необычайной энергии, полоненный, завороженный мощной красотой пения. Уже он и не пел, а оно как-то пелось само, пелось о близких, о том далеком и самом дорогом в жизни, ч"то зовется Родиной.