- Здравствуй, брат! - сказал он слегка дрожащим по-старчески, но приятным и каким-то почтенным голосом.

- Здравствуй, дед, - ответил Островский, не поворачиваясь. - Зачем слез с печи?

- Да, дело старое, - вздохнул старик и потом спросил политично: - На прииски собрался?

- Ну, на прииски. Так что?

- Добро... Как пойдешь с девочкой?

- В лодке.

- Где возьмешь?

- У вас...

- Дорогой чем девку кормить станешь?

- Хлебом.

- Где возьмешь?

- Вы дадите... Пуд муки и кирпич чаю!..

Среди ямщиков послышался негодующий говор. К камельку протискался между тем Микеша, и мне с моего места было видно его заинтересованное лицо. Черные глаза переходили с мрачной фигуры Островского на почтенного станочного патриарха.

Тот покачал головой. Островский посмотрел на него, усмехнулся и сказал:

- Ну, говори, старый хрыч!

- Буду говорить, - сказал старик. - Я, старый человек, могу тебе сказать. А ты, молодой, послушай. У тебя, Матвей, изба была ведь?

- Была.

- Что ты с нею сделал?

- Спалил, чтоб собакам якутам не досталась.

- Твое дело. У тебя добро тоже было... Где оно?

- С дымом улетело.

- Пошто с дымом пустил? Огонь съел, спасибо не сказал. Мы тебе соседи. Пришел бы к нам... Возьмите, дескать, что осталось. Сбруя, телега, два хомута, дуга хорошая, стол, четыре лавки... Вот и добро было бы. Ты бы до нас, мы до тебя...

- Не надо! Все спалил, чтоб и вам не досталось.

- Ну, спалил, твое дело. Зачем теперь к нам пришел?

Островский посмотрел на старика прищурившись.

- Ты не знаешь, зачем я пришел?.. Сосчитаться с вами пришел. Давайте лодку, давайте хлеба... Дешево прошу... Смотрите, не обошлось бы дороже...